Lex Kravetski (lex_kravetski) wrote,
Lex Kravetski
lex_kravetski

Categories:

Офис раскачивался в такт походке и украдкой выдавал присутствие в себе человека. Я заглянул туда и увидел Валю, рассматривающую листовки на стенах, под бдительным целеустремленным взором тов. Прокофьева. Ужас на ее лице выглядел настолько реальным, что двадцать минут назад я бы поверил, что она была не в курсе, куда попала. При данных же обстоятельствах ее профессиональный, но далекий от чистого искусства артистизм не мог вызвать у меня ничего кроме презрения. Конечно, Валя просто слышала, что я иду, поэтому сделала вид, что зашла в офис случайно, безо всякой задней мысли. А умением вживаться в роль меня уже достаточно потешил тов. С. Г., который однажды ночью, будучи разбуженным после пьянки на кухне, размеренно и с расстановкой призвал всех собравшихся хранить коммунистический настрой в сердцах.

Временами мне кажется, что среди политиков актеров больше, чем среди самих актеров. Наверное, поэтому политические новости занимают тридцать процентов телеэфира, а художественные фильмы – только пять. Надеюсь, с нашим приходом к власти ситуация переменится. Я даже знаю, как она будет меняться.

Пистолет выпорхнул из-за подкладки пиджака и замер на расстоянии вытянутой руки. Он жаждал перемен в ситуации и сильно обижался на нерешительность хозяина. Но его хозяин ничем не мог ему помочь: он ненавидел агента демократической молодежи, а стрелять все равно должен был в несчастную и симпатичную девушку, проживавшую самый неудачный и, возможно, самый последний день своей неудавшейся жизни.

Десятисекундных колебаний было достаточно, для внешнего решения проблемы – Валя обернулась. К счастью, не очень резко, а как бы сомневаясь, стоит ли. И благодаря ее сомнениям, я успел отправить пистолет обратно за подкладку, до того как встретился с ней глазами и напрочь утратил всю свою коммунистическую полноценность. Более всего Валя походила на загнанного зверя, спрятавшегося в комнате охотника и понимавшего фатальность своего положения. Осознание ее чувств рождало во мне дикую жалость и ощущение, что молодая демократка не заслужила такой участи. Будто бы и не приходила она в штаб компартии, надеясь раздобыть там компромат на новую, безнадежно законную власть. Будто бы не плакалась в плечо безгранично верящему ей и ничего не подозревающему коммунисту. Будто бы и не обольщала его речами… А может, жалость – следствие обольщения? Может, так и задумывалось? На крайний случай? У политика в глубине души всегда присутствует убежденность, что, когда власти у него не останется, а деньги уже не помогут, его пощадят за красивые глаза. Не зря же он столько времени улыбался с телеэкрана. Должны же за это взращенные на европейско-христианском милосердии люди простить ему все, что он у них украл, забыть своих умерших от голода родственников и махнуть рукой: «пусть живет, зло надо искоренять добром». А воплощенное зло, вопреки ожиданиям милосердных, не будет мучиться от угрызений совести, и если не сможет отвоевать себе власть и деньги обратно, то доживет свою жизнь в умеренной роскоши на правительственной даче, открыв своим примером дорогу следующему злу. Совесть пропагандируют бессовестные, а милосердие – жестокие, поскольку только им это выгодно. Однако среди людей встречаются те, кто способен разглядеть изнанку «добра». И несмотря на мягкую шерстку и грустное выражение морды, не добьется зверь пощады. Пусть лучше попробует на собственной шкуре, что чувствуют пожираемые им.

– Ну? – спросил я Валю. – Хочешь что-то сказать?

– Тебя долго не было, и я пошла посмотреть, куда ты делся, – ответила Валя, опустив глаза.

– Очень трогательно.

– Я не ожидала, что попаду сюда… – она замялась, – Глупо, правда? Я обещала тебе безопасность. Но я была уверенна, что ты ученый какой-то. Кто же знал… Можно вопрос? Кто ты?

– Не будем валять дурака. Ты же прекрасно знаешь, кто я.

– Нет. Не знаю. Председатель ячейки? Или как это у вас там называется.

Эта игра все больше и больше меня раздражала. Самое идиотское положение – когда все всё понимают, но притворяются, что не в курсе дела.

– Я – Родичев. – резко сказал я. – Перестань притворяться невинной девочкой. 

– Ты – Родичев?! – Валя изобразила удивление. – Правая рука Прокофьева? Но почему тогда ты здесь без охраны?

– Ну, так не голова же – рука.

– А…

– Время на вопросы у тебя вышло. Наступает время ответов. Зачем ты здесь?

– Честное слово, я правду сказала. В городе беспорядки, я не смогла попасть домой – там баррикады. И псих этот… Но я сказала правду, я дала себе слово, говорить только правду, мне осточертела ложь.

– Только правду, говоришь… А как же Демократическое Молодежное Общество? – я с удовольствием наблюдал, как Валя бледнеет при каждом моем слове. – Что же они тебя до дома-то не проводил? Или там ни одного джентльмена не осталось? Я сегодня их по телевизору видел – приличные ребята.

– Их расстреляли, – сказала Валя, внезапно одеревеневшим и высохшим, как мощи святых, голосом. – Всех. Я опоздала к началу заседания – у меня машину угнали, поэтому жива.

– Расстреляли? – переспросил я. – Приятно слышать…

Валя вдруг судорожно вздохнула и упала. То ли изображала обморок, то ли действительно потеряла сознание. Но проверять это мне абсолютно не хотелось. Мне было противно от происходящего, а особенно от разговора с Валей и ее бессовестной лжи, по-прежнему направленной на естественную человеческую жалость.

Нет у меня жалости. Нет. Уже полчаса как нет. Если что-то и осталось, то это – желание покончить со всем этим поскорее. Но покончить не получалось. И как не упрашивал меня пистолет дать ему волю, как не пытался наколоть Валин висок, оттененный упрямым локоном, себе на мушку, я не нажимал на спусковой крючок. Меня беспокоило смутное чувство, что я убиваю невиновного. Причем, виновность ведь была очевидна, а чувство все равно упрямо перехватывало все сигналы мозга, посылаемые указательному пальцу.

Впрочем, доказательство виновности можно было перевести из разряда интуитивно понятных в разряд строго проведенных. Достаточно посмотреть, что Валя собиралась вынести из штаба партии. Я наклонился и сдернул с плеча молодой демократки сумочку, чудом не потерянную ею за сегодняшний день (что, кстати, уже показывало неправдоподобность Валиных рассказов).

Кошелек. Косметичка. Сотовый телефон. Такое впечатление, что больше ничего и нет. Я вытряхнул содержимое сумочки на стол. Записная книжка. Носовой платок… Наверное, Валя ничего не украла просто потому, что ничего не нашла. Все что можно уже вывезли. Офис теперь, как театральная сцена после спектакля. Остался беспорядок, но декорации унесли, актеры разошлись по домам, а софиты мониторов погасли. Правда, один все еще светит индикатором питания. Я подошел недовыключенному компьютеру и немного потер мышкой о коврик. Экран проснулся и явил усеянную иконками елочку обоев. Ничего интересного. Большинство иконок пусты и безжизненны, так как их программы механически удалены.

Я открыл проводник и стал просматривать содержимое дисков. Почти пусто. Удалял кто-то плохо знакомый с компьютером, поэтому кое-где следы остались. Динамические библиотеки,  пользовательские директории, апдейты. Кстати… Я заглянул в директорию «Recycled». Так и есть. Все удаленные файлы благополучно сохранились в «корзине». Интересно, видела их Валя или еще нет? Хотя не все ли равно?

Вот какая-то база данных по денежным делам избирательного отдела. Бухгалтерия умеренной черноты. С ней, конечно, сейчас даже по CNN не выступишь, не то что по нашему обновленному телевидению… Порывшись в ящиках, я отыскал дискету с исписанной женским почерком наклейкой и переписал на нее один файл базы данных и, все еще сомневаясь в собственной правоте, положил дискету в Валину сумочку вместе с остальными вещами. После этого я осторожно надел сумочку обратно на плечо.

Валя без сознания была не менее прекрасна, чем спящая Валя. То же невинное выражение лица, та же непосредственность… Четырнадцатилетка. Что же вы наделали, демократы? Кто-то из вас успеет сбежать в Европу, Америку или Австралию, будет жить там, ожидая неминуемого возмездия. И как Троцкого в Мексике настиг ледоруб, вас переедет комбайн на снежных просторах Антарктиды. А что делать ей, молодой, красивой, еще толком не пожившей девушке, сдуру присоединившейся к вам? Ведь долги, которых вы набрали от имени государства, придется отдавать вашим потомкам, и за ваши грехи сполна расплатятся ваши дети.

Я немного похлестал Валю по щекам, опасаясь, что придется идти за водой и, таким образом, оставить демократку без присмотра. Валя открыла глаза и непонимающе уставилась на меня. Я отпрянул.

– Что ты делаешь? – спросила Валя.

– Привожу тебя в чувство.

– А… Что-то я действительно слабость ощущаю, – она дрожащей рукой поправила волосы и встала.

– Тебе было не страшно идти сюда?

– Нет. Я думала, что это фирма какая-то или институт. Я честно ничего не знала.

– Я тебе не верю.

– И тем не менее.

– Что меня поражает в демократах – это способность лгать, даже в безнадежной ситуации. Уже всем вокруг ясно, что вы лжете, но вас это не останавливает.

– Я не лгу, – сказала Валя дрожащим голосом, – мне приходилось лгать раньше, но теперь я никогда не лгу.

– О, да! Охотно верю. Набатов, когда еще не был президентом, помнится, тоже говорил, что за год его правления Россия перегонит Америку, и тоже клялся, что никогда не лжет.

– Не равняй всех с Набатовым! Для тебя демократы – мерзавцы по определению, но я знаю среди них множество умных и честных людей. Мы хотели, как лучше!

– А, думаешь, мы хотели, как хуже? Если все хотят лучшего, откуда разногласия? Шагали бы ровными рядами в светлое будущее!

– Под руководством Прокофьева? Спасибо, шагайте сами! У вас от вашего коммунизма, в головах какие-то шестеренки соскочили. Вы думаете, что вся жизнь должна сводится к шаганию. Хватит! Пожили при вашей власти семьдесят лет! Пути назад нет!

– Пожили? Да ты это время и не застала! Позволь уж мне говорить, хорошо там было или плохо. Да никто не собирается назад. Только вперед. Из прошлого надо взять лучшее. Тебя поражает, что не все хотят с утра до ночи «зашибать бабки»? Но есть вот такие шизики, представь себе. Им нужно что-то большее. Им нужно строить…

– Вот-вот. Вы – вечные строители! Вы строите то, чего быть не может. И знаешь почему? Потому что у вас отсутствует душа. А с ней и вся внутренняя жизнь. Вы пусты как механические игрушки. Философия, искусство – это не ваше. Поэтому вы способны отказаться от всего этого в пользу рекордных выплавок и надоев.

– Мне всегда казалось, что это нынешний строй ставит во главу угла деньги. У коммунистов гораздо более глубокий внутренний мир…

– Это у тебя что ли? Что-то не заметила.

– Правда? Быть может, ты способна читать мои мысли, таким образом, имея возможность ознакомится с моим внутренним миром?

– Было бы, что читать.

 

Правильно. Не думающий как ты, не думает вообще. И как может считающий твоего врага другом претендовать на звание порядочного?

 

– Человек с богатым внутренним миром не пришел бы шпионить, – сказал я.

– Не скажи. Я бы пришла, если против вас.

– Собственно, что и требовалось доказать.

– Я не сказала, что пришла, я сказала, что могла бы прийти.

– Брось. Ты себя уже выдала. Что, например, у тебя в сумочке?

– Мои вещи, – сказала Валя нерешительно.

– Покажи их. 

– А что там показывать?

– Покажи, я сказал!

Валя с сомнением открыла сумочку и повернула ее, пастью ко мне. Я, ехидно улыбаясь, потянул сумку за нижнюю губу так, что из нее посыпались Валины вещи. Дискета выпала последней.

– Это что? – спросил я.

– Не знаю, – срывающимся голосом сказала Валя, – это не мое.

– Мне тоже так кажется.

– Но я не знаю, откуда это взялось.

– Ты ведь всегда говоришь правду, – я достал пистолет.

– Но я правда не знаю! – закричала Валя. – Ну что ты делаешь?!

– Я же – человек без чувств и мыслей. К чему такие вопросы?

– Я сказала это, не подумав.

– Нет. Ты говорила от чистого сердца. Ты верила в это. И пока всех, таких как ты, не истребят, род человеческий будет мучиться. К счастью, есть повод вас истреблять.

Лицо Вали вдруг прояснилось:

– Я поняла, откуда дискета.

– Рад за тебя, – я вскинул пистолет.

Валя машинально закрылась рукой и прошептала:

– А ведь я почти сумела от всего этого отделаться.

Фонтанчик крови брызнул из запястья изящной руки, и почти в то же мгновенье к нему присоединился второй, чуть выше ключицы. Капельки пробежали по столу, заставили порозоветь клавиатуру и слились в лужицу рядом с воротником перепачканного платья. А одна единственная капля, попавшая на мою щеку, показалось мне последней точкой в победном манифесте революции.

На выстрел прибежал запыхавшийся охранник и замер на пороге, не решаясь спросить, что произошло.

– Она оказалась агентом демократов, – вздохнув, сказал я, – мне пришлось…

– Ничего, – совладал с собой охранник, – Мы ведь должны победить. Ради этого иногда нужно… на многое идти.

– Ты пока что иди вниз.

Я посмотрел вслед охраннику и еле слышно добавил:

– Конечно, мы победим. Джинны созданы, чтобы побеждать.

 

02.12.00

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments