Lex Kravetski (lex_kravetski) wrote,
Lex Kravetski
lex_kravetski

Category:

Я обнял ее за плечи и притянул к себе. Она уже достаточно созрела для того, чтобы, разреветься, уткнувшись в мое плечо, забыв свое собственное, еще не успевшее остыть, предложение побыть циничными. Но именно в этот момент снизу как по заказу раздались удары. Кроме административного рефлекса у меня успели выработаться и другие, в частности – необходимые для выживания в условиях пассивной гражданской войны. Я машинально оттолкнул Валю и в три прыжка добрался до офиса. Там я за долю секунды вывернул ящик одного из столов и достал из него пистолет, который сунул туда, еще когда сидел в офисе и ожидал ревизоров. Пока пистолет лежал за подкладкой пиджака, я себя как-то неудобно чувствовал: он постоянно пробуждал желание взять его в руку (чего делать, конечно же, ни в коем случае не следовало) и представить себя русским вариантом Джеймса Бонда.

Впрочем, это-то как раз мне удалось – вцепившись в пистолет обеими руками, я двинулся к фойе, вжимаясь в стены и немилосердно скребя спиной политически нейтральные обои. У последнего поворота я задержался на четыре удара сердца, чтобы сделать последней глубокий вздох. И чуть ли не выгнув глаз за угол, выглянул. Двери не были выбиты, фойе не кишело врагами в камуфляже или мародерами в штатском, крыльцо не осаждала взбесившаяся толпа. Там был только охранник, немилосердно избивающий телевизор. Бить его было за что, аппарат для промывания мозгов нынче барахлил и вместо выпуска новостей порывался показать бело-серо-черную рябь под аккомпанемент весьма немелодичного писка. На проходной телевизора не полагалось, поэтому охранник, судя по всему, принес его из кабинета директора соседней с нами фирмы.

Я судорожно засунул пистолет за пазуху, как будто охранник мог увидеть меня из-за угла, и постарался сделать равнодушное лицо. Конечно, логичнее было вернуться обратно в комнату для отдыха, но я видно был слишком напуган, и поэтому пошел к охраннику. Он заметил меня и прекратил избиение прибора, застыв с открытым ртом.

– Ты бы антенну выдвинул, – сказал я ему, – а то так и будешь на точечки любоваться.

Охранник согласно кивнул, но совету не последовал. Его внимание по-прежнему оставалось рассеянным, а рот приоткрытым, будто от затянувшегося зевка. Судя по всему, он хотел мне что-то сказать, но никак не мог решиться.

– Товарищ Родичев, – наконец вымолвил он.

– Александр Игнатьевич, – подсказал я, – лучше без фамилий.

– Александр Игнатьевич, вы если будете… То есть, я хочу сказать, время сейчас тяжелое, больницы другим заняты… В общем, эта девушка… Если вы будете ее… того…

– Я не буду ее… – подобрать соответствующее случаю слово я не смог, но выражением лица дал понять, что тема закрыта.

Но охранник не унимался.

– Александр Игнатьевич, я все понимаю, но мало ли что там… чувства взыграют… ведь можно заболеть. Я не к тому, что у нее может что-то быть… но вдруг ее уже какая-то гадина успела… Вам-то зачем рисковать?

Меня вдруг захлестнул гнев:

– Я не собираюсь с ней спать! – заорал я. – Слышишь?!

– Но вы бы воспользовались изделием, – пролепетал охранник, – хотите, я вам одолжу?

Раздражение мне удалось погасить, но его последствия все еще дрожали в кончиках пальцев. И сердце колотилось сильнее, чем когда я вытирал спиной стены по дороге к фойе. Охранник бы все равно не отстал, как бы я его не уверял в чистоте моих намерений. Поэтому я как можно убедительнее сказал:

– Спасибо, у меня есть.

И дабы никаких сомнений в этом не осталось, выдвинул телевизионную антенну. Охранник с недоверием посмотрел на меня и кивнул. Люблю, когда мне верят. Жаль, что это бывает не всегда.

– Я пойду, – сказал я, – думаю, ты без меня не заскучаешь, теперь у тебя есть брэйн-фильтратор.

– Чего?..

– Телевизор, говорю, у тебя теперь есть.

– Александр Игнатьевич, может вы посидите тут за меня десять минут, очень уж в сортир хочется?

– Ладно.

Я присел на стул, слегка подостывший от недолговременного отсутствия седока, и подумал, что, пойдя за телевизором, охранник не побоялся оставить пост без присмотра, а следовательно, его нынешняя просьба – всего лишь желание выслужиться и показать свою обязательность.

В это время жители голубого экрана радовались победе. Радовались настолько искренне, что становились непонятными их радости по поводу побед демократов в предыдущие двадцать лет. Хотя, с другой стороны, эффект превращения «чудовища» в «законного правителя Франции» был известен еще во времена Наполеона, и скорее всего подобные трансформации случались с незапамятных времен… Что интересно: люди те же самые, а впечатление, будто не только власть сменилась, но и все население страны. Двадцать лет назад, переживая совсем молодым человеком перестройку, я недоумевал, куда это вдруг подевались все персонажи советских фильмов, которых, согласно этим фильмам и повседневным наблюдениям, было пруд пруди. Сейчас же я никак не мог понять, куда делись все эти озверевшие от демократии недочеловеки. Ведь тогда разительный контраст между старыми и новыми героями недвусмысленно давал понять, что все старые вымерли подобно динозаврам, уступив свое место нагловатым и надменным «хозяевам жизни» из убогих как речь Ельцина постперестроечных фильмов. Я мог бы предположить, что не заметил, когда это произошло, по молодости и невнимательности. Однако я ведь и во второй раз это пропустил… Джиннам присуща способность изменения внутренней окраски, еще в большей степени, нежели хамелеонам – внешней. Этот механизм настолько совершенен, что меняется не только поведение, но и взгляд на окружающий мир. Окоммунистившийся джинн настолько же искренен, насколько искренен задемокраченный. Даже детектор лжи не сможет выявить лицемерие джинна. Потому что лицемерия просто-напросто нет. Джинн полностью соответствует своему хозяину в поступках, в высказываниях и в мыслях.

В рамках выпуска новостей недорасстрелянный в суматохе диктор, всего месяц назад (я точно помню) вскрывавший такие черты характера тов. Прокофьева, что сам сатана по сравнению с ним казался воплощением добродетели, с детским умилением сообщает о пресс-конференции партии «Коммунистического Возрождения» для иностранных журналистов и встрече нового министра иностранных дел с президентами США и Великобритании, так и не решившимися на интервенцию. Диктор почти готов закричать «слава коммунизму!» и выглядит очень даже по-коммунистически. Чего же ему не хватало месяц назад? Ведь спроси его, и он скажет, что всегда был за нас, только очень боялся прежней власти. Причем, на данный момент так оно и есть: он точно помнит, что был на нашей стороне, и даже свидетелей найдет. Может, надо было просто так его расстрелять? Без суда? Мы ведь уже почти привыкли без суда расстреливать. Не лично, естественно – лично случая не представлялось. Нет – из чужих, революционно-рабоче-крестьянских и очень преданных рук. Глядя сквозь чужие озлобленные голодные глупые глаза тяжелым жестоким бессмысленным взглядом. Но что с таким человеком еще делать? Формально он невиновен, но даже если не очень приглядываться, видно, что это за человек. Первый Союз не столько из-за бюрократов, сколько из-за лицемеров развалился. Таких вот умников с фигой в кармане и тщательно замаскированной под свободомыслие обидой на всех людей за собственное ничтожество.

Две стороны баррикад. Почему я становлюсь на одну из них?

Помню когда-то в начале девяностых мы с тов. Ныне Прокофьевым гуляли по какой-то аллее. Там была пивная палатка с обычным ассортиментом разно-одинаковых алкашей, приправленных несколькими грязными субъектами без определенного места жительства. А метрах в пятидесяти от нее собрались на вооруженную беседу представители общества укротителей джипов и Мерседесов. С одной стороны были опухшие рожи алкоголиков, а с другой отожранные – бандитов. И, помню, я спросил тов. Прокофьева:

– Вот она – линия раздела. Ты по какую сторону?

Он ответил что-то невнятное, сильно смахивающее на «отстань, и так тошно», но мне «отставать» уже надоело:

– Нет, ну скажи. Которые здесь «народ»? Ты же вроде «за народ», как я помню. Даже пару раз называл себя «выразителем народного мнения». Чье мнение ты обычно выражаешь? Тех, что слева, или тех, что справа?

Тов. Прокофьев не ответил. Он явно готовился сказать патентованную фразу «Руки прочь от русского народа, русский народ велик!», но никак  не мог увязать ее с происходящим.

В тот раз я так и не узнал, где находится тот народ, о котором говорят политики. Впрочем, я никогда об этом не узнал. «Народ», судя по всему, слишком абстрактное понятие, чтобы его можно было обнаружить в природе. Вполне вероятно даже, что «народ» – это alter ego политика и демагога. Убогие мысли всегда имеет смысл преподносить не от своего имени, т. е. от субстанции «человек», по мнению психологов всегда способной мыслить, а от имени неопределенной, как по составу, так и по происхождению, массы. Благодаря этому джиннам, на все сто уверенным в собственной тождественности «народу», кажется, что политик действительно выражает их мнение. Они запоминают это мнение, в дальнейшем считая его своим. Любая глупость политика позже будет списана на волю «народа»: политик-то понимал, что так нельзя, но ничего не мог поделать с желанием Тех Кому Он Служит. И можно ли судить alter ego? Ведь даже убийц, признанных шизофрениками, не расстреливают, а сажают на шею государству, для вида окружая места их пребывания желтыми стенами…

…По телевизору показывали стены. Не желтые, правда – красные. Это была съемка полуторамесячной давности, запечатлевшая последнюю демонстрацию в поддержку демократической власти, по милостивому разрешению этой самой власти проходившую прямо на Красной площади (правильно, чего мелочиться!). На камеру напирало лицо господина Набатова, извергающего бессвязные проклятия в адрес «оппозиции». По-моему, он так и не осознал, что оппозиция теперь – это он. Набатов кричал и брызгал слюной, а невидимый зрителям ведущий программы едко комментировал словоизвержение бывшего президента. Благо, едко комментировать его слова уже разрешалось.

Камера сделала пол-оборота, пожелав оператору упасть с трибуны, и выхватила фрагмент группы поддержки Набатова. Толпа больше напоминала собрание однокурсников на юбилее института, но операторская команда явно симпатизировала бывшему президенту, поэтому всё снималось так, чтобы зрители не смогли оценить размеры демонстрации. Ведущего этот нехитрый трюк заинтересовал: он остановил ролик и на нелепо застывшем кадре стал синими линиями обозначать истинные размеры толпы, расшифровывая каждое действие. По его подсчетам выходило, что за прежнюю власть демонстрируются не больше тысячи человек. На следующем кадре синие линии почти целиком исчезли за краями экрана. «Когда границы скопления людей не видны, кажется, что показывают стотысячную толпу», – прокомментировал ведущий. – «Этот прием использовался при съемках массовки, например, батальных сцен, чуть ли не с момента появления кинематографа. Однако неискушенные зрители скорее всего не заметят подвоха». Камера заторможено взглянула на импровизированный и уже очень похожий на эшафот пьедестал, приютивший на себе Набатова с сотоварищами, и скосила единственный глаз за правый борт трибуны. Оттуда  Набатову что-то говорили несколько молодых, довольно крепких людей. Еще несколько молодых, но уже менее крепких людей стояли чуть подальше. Ведущий снова заставил картинку замереть и объяснил, что крепкие молодые люди – это молодежная ячейка Российского Национального Движения, клянущаяся в данный момент расправиться со всеми недругами Набатова, а те, что не такие крепкие – президиум Демократического Молодежного Общества, они тоже клянутся, только мысленно, потому что мысль – это их главное оружие.

«Вглядитесь в их лица», – саркастично призывал ведущий, – «сколько в них самоотверженного отчаяния», а камера медленно наползла на ДМО-вцев, а трудолюбивый студийный компьютер как мог старался интерполировать во что-то приличное неумолимо расплывающиеся в низком разрешении облики молодых демократов. Среди них я разглядел Валю. В том, что это была именно она, я не сомневался ни секунды, несмотря даже на авангардистскую размазанность лиц. Валя стояла в легком смещении от центра группы и говорила с неким пространным, как обещания объекта их поддержки, молодым человеком. Потом камера потеряла их из вида. Потом снова нашла, в тот момент, когда один из помощников Набатова украдкой совал пространному молодому человеку конверт. Этот фрагмент был побочным эффектом панорамирующей камеры и длился долю секунды, но ведущий не поленился отловить его и показать крупным планом, обильно выделяя при этом фантазии насчет содержимого конверта. Последним вариантом, который, кстати, он «не мог исключать из рассмотрения» было наличие в недрах конверта «супербомбы с часовым механизмом». Бомбу, по мнению ведущего, молодые демократы должны были подложить в апартаменты тов. Прокофьева, если он таки доберется до своего законного президентского кресла.

Я выключил телевизор и уткнулся лицом в лодочку ладоней. Оказывается, эта девица была из Молодых Демократов, так сильно подпортивших нам нервную систему. И еще оказывается, что даже мегеру можно расчувствовавшись принять за Золушку.

Первые несколько минут я не мог поверить, что все обстоит так, как оно обстоит. Такой симпатичный человек и вдруг – демократ! Но факты, факты, в конце концов, оказывались сильнее симпатий. У меня плохая память на лица, но только не на те, которые я видел только что. Там в группе демократической поддержки точно была Валя, и ничего с этим сделать нельзя. Она втерлась в мое доверие, наврала про попытку изнасилования, специально разбила в кровь ногу… Правда, все может быть гораздо проще: ее пришли арестовывать, она сбежала, все остальное – правда. Но почему же она не знает меня? Вроде бы по должности должна знать. Ах, ну да! В кадре-то всегда тов. Прокофьев. Шестеркам, вроде его друзей и правых рук, популярность не положена. Да и джиннов с толку сбивать не стоит – у них наполнитель черепов вскипит, если они обнаружат, что хозяев у них несколько.

Золушка в демократических тонах. Модель а-ля десятые годы: по велению крестных в штатском с пистолетами, принцесса вмиг превращается в бедную сиротку, встречает (а почему бы и нет – все сходится) принца, теряет туфельку… Может, последовательность не совсем та, но сказка все равно слишком глупая выходит, так что закроем глаза на несущественные детали. Закроем сложенными лодочкой ладонями.

Хотя на самом деле глаза пора открывать. Сбросить ностальгическое наваждение, отогнать романтическую очарованность и поставить крест на затеплившейся было надежде наладить свою личную жизнь. Каким бы дружелюбным не выглядел враг, надо всегда помнить, что он враг, а его дружелюбие существует только в рамках очередной лжи. Как там говорила Валя? «Хочешь быть естественным – стань для начала честным»? «Стань. Не жди других»? Прекрасное решение – призывать быть честным того, кому лжешь. Главное, я поверил и поддался. Да и немудрено было – такие глаза не могут лгать. В этом их главная прелесть. Только как я теперь смогу в них взглянуть?

Не дожидаясь охранника, я пошел наверх, с каждой ступенькой возвращая себе частичку привычной коммунистической полноценности и мысленно проигрывая в голове, как я появлюсь на пороге комнаты для отдыха, как с ненавистью сощурю глаза… На этом моменте я застревал – никак не мог представить, что же я буду делать дальше. Кину Вале в лицо самонадеянное «я все знаю»? Буду говорить с ней как ни в чем не бывало и незаметно заставлю ее раскрыть себя? А зачем все это? Что-то говорить ей, мне нужно только для собственного успокоения. Но я и так спокоен. Любые слова не имеют смысла, когда они обращены к лжецу. Ведь безразлично, что он ответит – отличить ложь от правды все равно не удастся.

Хотя, не удастся отличить ложь от правды и в общем случае. Любое доверие – есть допущение, сделанное из моральных или вероятностных соображений, а вовсе не от осознания честности человека. Нет никаких гарантий, что говоривший всю жизнь правду вдруг не солжет. Более того, нет никаких гарантий, что все, что он говорил раньше, было правдой. Обман, как известно, слишком неопределенное понятие. Честность – фатально неопределенное. Чтобы доказать общность, нужна обоснованная индукция на все бесконечное множество событий, зато, чтобы ее опровергнуть, достаточно одного контр-примера. Таким образом, любой человек с легкостью уличается во лжи, но никогда не бывает уличен в честности. Из скудного поголовья агнцев каждый стремится в тучные стада козлищ. Даже кубинцы с такой скоростью во Флориду не эмигрируют.

И нет оснований для веры в человека, есть только необходимость с ним уживаться. С этим можно смириться, но злость берет, когда человек, вроде бы подходящий для чего-то большего, нежели совместное уживательство, оказывается замаскированным врагом. А то, что ты принял за пробуждение чувств, традиционно называемых человеческими, оказывается психологической игрой – попыткой в очередной раз обратить против тебя то лучшее, что в тебе еще осталось.

Дальше

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments