Lex Kravetski (lex_kravetski) wrote,
Lex Kravetski
lex_kravetski

Category:

– Неважное у меня состояние, – вяло пожаловалась она, встретившись со мной взглядом, – как в бреду все. И лучше бы уж действительно в бреду… Просыпаюсь черт знает где, ничего не помню, хотя уверена, что нахожусь у себя дома…

– …и ждешь мужа с чашкой кофе в постель.

Валя потянулась.

– Да я его не жду уже. Мы развелись три года назад. Он говорил, что я слишком много работаю и мало времени провожу дома.

– Могу тебя понять. У меня та же ситуация, только срок побольше – пять лет. Хотя, честно говоря, странно слышать, что мужчина тоже может сказать это женщине. Обычно бывает наоборот.

– Да. Но женщина не всегда занимает пост выше, чем ее муж. У него был этот… – Валя несколько секунд силилась вспомнить, что же там  было у ее мужа. – …неважно. В общем, ему было постоянно обидно и одиноко.

– Он был слабее тебя?

– И да, и нет. Просто он работал в области, требующей иных качеств.

– Художник? Актер? Творческая натура?

– Проще гораздо. Системный администратор. Сначала вместе со мной работал, потом сказал, что этого пережить не может, и перевелся в какую-то фирму по торговле одеждой… А, ладно! Нет кофе в постель, это – главное. А слабые мужья, пусть пойдут…

– …побегают, – подсказал я. – Роль мужа я не потяну, но кофе дам. В постель… почти что.…

Я ошпарил из чайника рыбий корм, носящий гордое имя «кофе» и передал стакан Вале. Она благодарно кивнула и, сжав двумя руками стройное тельце стакана, наполненного дешевым суррогатом чего-то величественного, но недоступного, и перелила в себя часть этого суррогата. Процесс напоминал беседу партийного функционера с рабочими: человек с туманным прошлым отхлебывает чужие сумбурные и до тошноты безвкусные мысли, только для того, чтобы через несколько часов вывести их из организма, и хорошо еще, если это удастся без проблем. Не знаю, как там кофе относится к пьющему его, но рабочий всегда думает, что его идеи интересны функционеру (может, и кофейный напиток считает себя по-настоящему вкусным?), в то время как функционер всегда понимает, какую гадость ему приходится пить и делает это из соображений, бесконечно далеких от наслаждения вкусом.

 – Семейная жизнь у меня была недолгой, – сказала Валя, – и была она недолгой очень давно.

– Три года назад, – подсказал я.

– Для меня это созвучно тремстам. Вообще, воспоминания о мирной жизни относятся не ко мне. Это какая-то другая «я» могла сделать проблему из того, в каком платье вечером выходить в люди.

– Беготня по улицам в одной туфле существенно снижает запросы.

– Дальше некуда. Если их еще немного снизить, я буду довольствоваться куском хлеба и крышей над головой. Мне уже и сейчас кажется, что это не так уж плохо. Особенно, когда я вспоминаю того психа, который меня возжелал. Не подумай только, что мне неприятно, когда меня желают. Все дело в исполнении.

– И, наверное, в потенциальной возможности ответного возжелания?

Валя поскребла нос:

– Ты говорил, или мне это приснилось, что у психа могли быть жена и дети. А я вот подумала, что в другой обстановке он мог бы стать объектом моих желаний.

Как ни странно, при этих ее словах в моей груди дернуло какую-то мышцу. Не исключено, что ту самую, которая доносит ревность до каждой клеточки только что спокойного организма.

– Он был красив, хотя и слегка полноват. – продолжала Валя. – Мне такие даже нравятся. Встреть я его на званом вечере, мог бы получиться непринужденный роман. И вот на тебе – пытается взять меня силой!

– Люди – звери. – сказал я.

– Ты тоже?

– И я. Только я не бываю на званых вечерах. Все мои непринужденные романы происходят только в комнатах для отдыха.

– Хорошо, что ты это заметил. Надо украшать свою жизнь размахом…

– …если мне удастся ее сохранить, – пробормотал я себе под нос.

Валя моих слов не разобрала, но интуитивно уловила их смысл:

– Не зацикливайся. Все проходит. Революция не ставит своей целью истребить каждого случайно втянутого в нее человека, она прикармливается чем придется… Я может и умру, а ты-то с чего? – вдруг добавила она.

Я невесело усмехнулся. Насколько же люди любят помещать себя в центр мироздания и либо тешиться мыслью «я буду жить вечно», либо самоистязаться – «вот увидите, убьют именно меня». Даже какая-то девочка, совсем немного покрученная водоворотом революции, думает о собственной смерти больше, чем один из тех, кто этот водоворот закрутил.

– Откуда тебе знать, кто умрет. У нас шансов в лучшем случае поровну. А в худшем – умираю я. А ты живешь. Я пророчу тебе долгую, счастливую жизнь, детей, сколько пожелаешь, и доброго, заботливого мужа без комплекса неполноценности.

– Да? – Валя попыталась изобразить еще более печальную улыбку, чем у меня, – Надеюсь, что ты профессиональный пророк. Чтобы твои пророчества сбылись, я сейчас готова душу дьяволу продать.

Она взболтала в стакане очередную порцию рыбьего корма.

– Хочешь, и я тебе что-нибудь напророчу?

– Давай, – сказал я.

– Я вижу твое будущее, не лучезарное, но в меру светлое. Вижу тебя в твоем десятикомнатном доме. Ты сидишь у камина, рядом с тобой твоя жена…

– Красивая? – спросил я.

– Как луч солнца, пробивающийся между переплетенных тополиных веток на чистопрудненской аллее.

– Согласен, – сказал я, – беру.

– Вы пьете красное вино и слушаете музыку…

– По-моему, ты пророчишь для себя. Никогда в жизни не пил красное вино у камина и даже не думал когда-нибудь этим заняться.

– Пусть для себя. Но ведь это же хорошо, правда? Сейчас бы ты хотел посидеть у камина с женой и красным вином? Я бы хотела. В смысле, с мужем, конечно. Я бы сейчас очень всего хотела, только чтобы без войны.

Речь Вали стала сбивчивой. Казалось, сейчас она наконец-то сломается. Камин… красное вино… Самое яркое воспоминание из мирной жизни? Или так и несбывшиеся грезы времен принцессо-рыцарского детства?

– Я не против, – сказал я вслух, –  особенно, если тебе нравится.

– Что нравится? – переспросила Валя. – А, ты про камин и красное вино. Глупо, правда? Но мне чертовски этого хочется.

– Бывают безобидные и нелепые желания, – я наклонился в сторону Вали, – но человеку позволено их желать и не стесняться их. Это – воплощенный квант свободы его психики. Желание не исполнится скорее всего, но сам акт желания не абсурден – дело в том, что он является целью, а не ведет к ней.

– Ты это о чем? – поинтересовалась Валя.

– Так… Не обращай внимания. Вспомнил одно философское упражнение еще институтских времен. Идея: каждая мысль, формулирующая цель, должна служить мостиком от одного состояния человека к другому. Но зачем тогда цели, о которых заранее известно, что они не будут достигнуты? Казалось бы, это – пустая трата времени. Оказывается, нет, не пустая. Недостижимая, но приятная цель нужна для смены настроения. Конечный этап достижения такой цели не важен, так же как не важен процесс ее достижения. Важен только акт постановки цели. Я не очень путано объясняю?

– Ну, как тебе сказать… Что-то путано, что-то нет.

– Хорошо, зайдем с другой стороны. Ты говоришь мне в неявной форме о том, что хотела бы посидеть у камина. В данный момент у тебя присутствуют сомнения, что тебе это хоть когда-нибудь удастся. Но ты формулируешь цель вслух, и твое настроение меняется с беспокойства на романтическую, сладковатую тоску.

– Это называется «мечтать». – сказала Валя с сочной издевкой. – Тебе такое слово знакомо?

– Конечно. Я и пытаюсь объяснить, зачем люди мечтают.

– Так и думала, что попала в НИИ. Теория процесса построения мечты может прийти в голову только закоренелому физику. Правда, некоторые философы тоже чем-то подобным занимались.

– А знаешь, какая конечная цель это теории? Немного поднять настроение одной симпатичной, но сильно замученной девушки.

Валя улыбнулась:

– Ну, и что мы будем делать с моим поднятым настроением? Кстати, фингал под глазом сильно сказался на симпатичности?

– Это как косметика. Что-то есть на лице, но под этим все равно можно увидеть его таким, какое оно есть на самом деле.

Главное не врать. Она никогда не поверит, что «синяк совсем не заметен», и будет продолжать мучить себя своей якобы потерянной привлекательностью.

– Приятно слышать, – с ненаигранным удовольствием сказала Валя.

– На самом деле к таким мелочам быстро привыкаешь, – продолжил я, – конечно, синяк я видел, когда ты пересекла порог этого здания, но после десяти твоих шагов, а тем более после начала беседы, он как бы растворился в твоем обаянии.

Валя сомневалась, пора ли ей таять или еще не время. Надо было сказать, что-то настолько весомое, что одним ударом способно расколоть булыжник ее сомнения. И вот с этим выходила заминка. Мне не хватало дара профессионального игрока, способного загнать комплимент в ворота хоть с центра поля, не поддавшись ощущению мнимой непробиваемости вратаря. Не обладая точностью, я всегда брал толпу изощренностью. Внутреннего защитника входа в психику человека нелегко обыграть, но нетрудно усыпить, отвлечь. И бить уже в пустые ворота, когда вратарь расположился отдохнуть на аккуратно подстриженной травке.

Но усыплять в Вале что-нибудь кроме грусти и страха совершенно не хотелось:

– Ты мне нравишься, – просто сказал я.

– А ты мне…

Этот ответ было нетрудно спрогнозировать. Похоже, сделать из игрока зрителя или хотя бы рефери не так уж просто, как кажется. Привычка играть уже начала становиться мной.

– Я искренне рад… – отгонял я глубоко въевшуюся привычку,

– что в пламени революции… – сопротивлялась привычка,

– все еще можно встретить кого-то, не обезображенного ей… – настаивал я,

– не потерявшего остатков честности, порядочности… – подсказывала привычка единственно верные слова,

– человечности… – отмахивался я.

– Ты, Валя – последняя надежда на спасение в нашем истерзанном государстве, – наконец исторг я чудовищную по своему административному настрою фразу.

– Ты – моя бразда конституционного правления, – невесело передразнила меня Валя. – У кого ты учился говорить, у Набатова?

– Не сердись. Я слишком давно не говорил комплиментов и не пытался быть естественным.

– Я не сержусь. Только мне уже осточертела атмосфера круглосуточного вранья. Иногда, мне кажется, я понимаю, зачем понадобилась эта революция – чтобы хоть слегка сократить количество лгунов. Хочешь быть естественным – стань для начала честным. Только не жди других.

– Честный человек в обществе лжецов и лицемеров обречен на вымирание. Нельзя играть по правилам с человеком, который их все время нарушает.

– Тогда ты ничем не лучше всех остальных.

– Я лучше большинства из них тем, что могу жить и не лгать, если не будут лгать они.

– Хотелось бы тебе верить. Мне уже давно таких не встречалось. У моего недавнего круга общения потребность лгать была в генокоде.

– А я вот искренне стараюсь перестать, – сказал я и почти поверил в собственные слова. Запутавшаяся борьба меня административного со мной настоящим угрожала завести себе третий уровень глубины – я, который обманывает меня, чтобы внушить мне, что я стал естественным.

Валя окинула меня взглядом. По ее виду становилось понятно, что ей очень хочется мне верить, но она никак не может сделать последний шаг к иррациональной вере в случайного встречного.

– Ты мне веришь? – осторожно поинтересовался я. 

– Да. Я уже говорила, что ты мне нравишься, а у меня чувство на людей. Мне не может понравиться подлец или преступник. И закоренелый лжец тоже вряд ли.

– Приятно. Люблю, когда мне верят.

Я пересел на Валин диван и положил руку сзади нее на спинку. Валя повернулась в мою сторону:

– И все-таки ты тоже слишком спешишь. Спешишь взять то, что тебе не принадлежит. Без разрешения.

– Если ждать, пока тебе разрешат, то ряда нужных и полезных вещей вообще не дождешься. Все равно что ждать пока новоявленный миллиардер отдаст наворованное «обманутым вкладчикам».

– Когда это я успела тебя обмануть и обворовать?

– А я уже привык так рассуждать. Да и где проходит та грань, отделяющая то, что кому-то принадлежит, от того, что нет? Чисто юридически те деньги, которые джинны вложили в банки под сто тысяч процентов годовых, тоже им не принадлежат, после того как банк лопается…

– Кто вложил?

– Джинны. Я имею в виду рабов электронно-лучевой трубки и закабаленных газетным разворотом. Они могут получить деньги с юридического лица, однако, оно уже объявлено банкротом, а физическое лицо как бы не отвечает за действия юридического, поскольку вовремя надело маску, а следовательно, никогда не существовало. Парадокс: деньги из карманов одних людей переместились в карманы других, но никто не виноват. Так кому же принадлежат эти деньги? Заработавшим их или укравшим?

– Все равно, что-то я не помню, чтобы ты меня зарабатывал. И я вроде себя у тебя не крала.

– А кто тебе сказал, что я – обманутый вкладчик?

– Понятно, обманутым вкладчиком буду я.

– Это – шутка. Но обнять тебя мне хочется на полном серьезе. Может, потом уже не доведется.

– Ага. Подразумевается: воспользуемся случаем, а потом – гори все синим пламенем. Переспим, пока нас не убили… Печально как-то все это. 

– Я всего лишь на всего положил руку на спинку дивана. Откуда такой долгосрочный прогноз?

– А я вот тоже, как ты говорил, «привыкла». По телевизору, знаешь ли, тоже обещают только руку на спинку дивана положить …

Валя вдруг закрыла лицо руками.

– Что я несу? – сказала она через несколько секунд. – Ведь сама же призывала тебя перестать лгать… Глупо правда? Какая из меня обманутая вкладчица? Скорее наоборот.

– Да, нет. Ты права: так вот побыть друг с другом и разбежаться было бы, наверное, слишком цинично.

Валя полупрофессиональным движением лицевых мышц стряхнула с лица романтический налет:

– Почему бы не побыть циничной? К этому-то я побольше привыкла, чем к роли обманутой вкладчицы. Как говорится, придем к соглашению на взаимовыгодной основе. Добьемся, так сказать, согласия между ветвями власти. Только, чтобы все было конституционно… Ведь правда, чем циничнее – тем лучше? Это ведь здорово, когда тебя конституционно поимеют?

Прямо за спиной Вали начинался длинный и очень официальный стол для переговоров, утыканный графинами и засыпанный бумагами, словно прошлогодней листвой. Этот стол совмещал в себе границу и нейтральную полосу. На нем тов. Прокофьев и господин Набатов искали компромисс. Под компромиссом каждый понимал что-то настолько свое, что их «обоюдный», как ни тавтологично это звучит, компромисс просто не мог существовать в природе. Последние слова Вали прекрасно подходили для варианта, разрабатываемого Набатовым. Тов. Прокофьев склонялся к варианту неконституционного поимения. Естественно, в определении объектов и субъектов компромиссирующие стороны тоже радикально расходились.

– Ну давай же побудем циничными, – продолжала Валя, – все равно уже терять почти что нечего.

Дальше

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments